Пытался я тут тильбу от ХББТ-ПиДжей-тим зачесть, но уснул где-то в самом начале Однако, годнота все ж была - продолжение того космоАУ, что еще на летней писалось. И все. А, нет, еще перевод, но там я уж и оригинал могу прочесть. Вот и как так жить, когда даже почитать нечего? Пойду, что ли, поем.
И команда Ричарда Армитиджа начинает свое выступление на ЗФБ2014!!!
Только у нас — креатифф, упоротость и непреходящая верность щщам фандомообразующего мужика. Мы намерены возлюбить его еще сильнее чем раньше и приглашаем всех присоединиться к этому празднику жизни!
Этот пост давно хотел быть опубликованным, но все звезды не сходились. Так вот теперь его время, ура.
путешествий псто - больших и маленьких, по стране нашей необъятной
Выборг Выборг. 186 км Вот это уже была более серьезная поездка на машине: на 186 км в одну сторону, по трассе Скандинавия и в ночи, когда правый габарит перегорел. Вот такие дела. Город милый, такой каменно-величественный, но не гордый, а такой...домашний. Правда холодно было просто пздц как, зато красиво. Крепость давно уже была закрыта, ну да в следующий раз можно заехать, уже пораньше. Были мы там еще до НГ, так что весь город светился огнями и цветными лампочками, а мысль о том, что мне еще обратно почти два часа вести машину в непроглядной тьме по трассе, где не на всех участках даже есть разметка, казалась какой-то далекой и нереальной. В принципе, кофе там был отличный, да и городок сам милый. Так что я б еще съездил, если бы не выложенные камнем дороги. Просто какой-то привет средним векам и прощай подвеска. Зато хипсто-шоп нашли )
Кингисепп Кипгисепп. 117 км В целом, поездка была вот такой: Это было моим первым настоящим путешествием на машине - почти два часа мы ехали по таллинскому шоссе и таки доехали до города. В Кингисеппе довольно таки миленько, за тем исключением, что люди там ездят не больше 60 км/ч, что для меня, как для питерского, вообще непонятно КАК ТАК БЛЯДЬ МОЖНО? Милый, уютный музейчик в историческом здании. Зато от Кингисеппа рукой подать до Ивангорода - границы с Эстонией. Нас туда не пустили по причине тотального невезения, но, думаю, там ничуть не хуже, а может даже и пизже.
А еще по пути на Питер мы прочувствовали всю силу дивно упоротых названий российских городов и городков. Например, Утешение Утешение. Спасибо, утешило. Или сальцоСельцо Сельцо
Дааа, так и было
Зеленогорск Агооонь город *__* Только самые приятные и теплые воспоминания об этой поездке, как и всем городе, с удовольствием бы еще туда сгонял.
Вот в Лисьем Носу ахрененно чуть более чем полностью.Мы искади какой-то заброшеный крипи-дом, но так его и не нашли, зато шли-шли да заброшенную жд нашли, а по заброшеной жд пошли и нашли заброшенный завод
Стоял недавно в пробке - совершенно наглухо и без возможности вылезти и поехать хоть куда-нибудь, главное чтоб не стоять - и вдруг совершенно случайно вспомнил о замечательной книге, что скрашивала мое детство. Тогда Дед все пытался научить меня карельскому, ну или, на крайний случай, финскому, но я стойко сопротивлялся. Тогда он купил мне книжку финских сказок. И дело пошло лучше, я вам скажу) Эти финские сказки...еще долгие годы я повсюду таскал с собой эту книженцию, и лишь пару лет назад чуть-чуть повзрослел. Потом я даже смог позабыть об этой книге, а вот совсем недавно, пока стоял в совершенно ужасной пробке, вдруг снова о ней вспомнил. И так тепло, как хорошо на душе стало, что захотелось плюнуть на все, и поехать в Карелию, в наш старый дом, чтобы забрать свою любимую книгу.
Был там один рассказ, о мальчике в снегах. И, представляя себе этого мальчонку, я почему-то подумал о Бильбо Бэггинсе. И завертелось, как говорится. Так что очередному фику про снега, снега, снега и тильбу БЫТЬ!
Часть 1Малыш Бильбо Бэггинс любил рассматривать эти необычные, словно высеченные из камня символы, спрятанные на внутренней стороне предплечья. И пусть он не понимал их значения — это было неважно: по выпуклым, объёмным буквам было приятно проводить рукой, осторожно касаться подушечками пальцев своей судьбы. Похожие надписи появлялись у всех хоббитов, но у каждого в свое время: у кого-то раньше, у кого-то позже, но к совершеннолетию у всех, спрятанные под рубашкой или платьем, расцветали цветы, несущие в себе заветное имя второй половинки. У Бильбо надпись стала появляться рано, слишком рано для обычного хоббита, коим он был. И означать это могло только одно: душа давно нашла свою спутницу, а, значит, и Бильбо должен как можно скорее её найти. Хоббит и рад был бы послушаться, но буквы на его предплечье не желали складываться в слова, понятные хоббитам, и, вместо цветущего бутона, распускающегося в тот момент, когда хоббит готов душой и телом принять свою судьбу, у него проявились, словно вытесанные из камня, символы. Они были не на эльфийском, и уж точно не на всеобщем. И толку от того, что он так рано узнал свою спутницу, не было — Бильбо не мог даже имени ее прочесть. Такое случалось редко, крайне редко: раз не в одно и не в два столетия. Получивший подобные символы, непонятные своему народу, отправлялся искать свою судьбу среди других рас, и редко когда ему это удавалось. Хоббиты ходить в походы обыкновения не имели, а потому оставались одинокими до конца своих дней. Или же молчали о своих символах, и все равно оставались одни. Бильбо выбрал для себя иной путь: дорога всегда манила его, очаровывала своей тайной и обещала приключения, о каких не пишут в книгах. Ему не терпелось узнать, что же находится за границами Шира, и познать весь мир, увидеть его своими собственными глазами, дотронуться своими собственными ладошками. Потому он задерживался допоздна, приходил домой в синяках и ссадинах, весь извозившийся в грязи, с торчащими из волос веточками и сухими листьями. Когда его любимая матушка, в очередной раз возвращая сына из ближайшего селения, поинтересовалась, как далеко сорванец намерен убежать в следующий раз, Бильбо, гордо вскинув голову с хитрой, шальной улыбкой, ответил: не дальше того места, где живет моя судьба! Тогда матушка улыбнулась ему ласково и сказала, что знать имя своей судьбы ему еще рано, он для этого слишком мал. И Бильбо, закатав рукав рубашки, показал ей проявившиеся не так давно символы. Делать этого было нельзя, он знал это так же хорошо, как и то, что матери незнаком язык, на котором написано имя его судьбы. Она удивилась поначалу, но когда разглядела получше незнакомые символы, то будто бы побледнела. Улыбка сошла с ее лица, и хоббитянка произнесла тихо, но отчетливо: — И как давно у тебя эти знаки? Бильбо неуверенно пожал плечами — он и сам не знал ответ. Просто однажды проснулся, глянул на свою руку, а там уже появились эти забавные буквы-символы. — Прости, мама, я должен был сразу показать, но они такие интересные! В темноте, если мне холодно и страшно, или если я начинаю дрожать, они загораются серебряным светом. Это так здорово, мам! Беладонна ничего не ответила. Она только одернула рукав рубашки, закрывая странные символы, и крепко прижала сына к груди. — Мальчик мой, мой малыш! В голосе Беладонны слышались боль и обида, и Бильбо хотел было сказать матери, что все хорошо, он не боится искать свою судьбу, пусть для этого хоть пол-Средиземья пешком пройти нужно будет. Но отчего-то он не стал ничего говорить. Вместо этого крошка-хоббит крепко обнял маму, прижался носом к домашнему, пропахшему сладкими булочками с джемом, платью и тихо всхлипнул. Постепенно, со временем, Бильбо оставил свои попытки найти ту самую, чье имя было с ним день и ночь с самого раннего детства. Время шло, и Бильбо все реже покидал спокойные окрестности родного Шира и еще реже просто так, без дела, разглядывал незнакомые символы на своём предплечье.
Жизнь шла своим чередом, пока одним добрым — или не очень, это как посмотреть, — утром один великий, или не очень, волшебник в серой остроконечной шляпе не появился у порога Бэг Энда. Именно тогда и началось самое странное путешествие Бильбо Бэггинса, именно тогда он узнал имя своей судьбы.
— Доброе утро, — произнес хоббит, во все глаза рассматривая гостя. Тот был высоким, как и все люди, и, стоя прямо перед Бильбо, загораживал собой тёплые солнечные лучики, а его огромная тень больше походила на каменного гиганта, нежели на вполне приличную человеческую тень. — Могу я вам чем-то помочь? Хоббит как мог старался скрыть свою растерянность. Гостей Бильбо, как и любой другой хоббит, любил, но совершенно не помнил, чтобы на сегодня у него была запланированная хоть какая-то встреча. — Это мне и предстоит узнать. Я ищу того, кто готов отправиться со мной навстречу приключениям, — заговорщицким тоном ответил он, лукаво поглядывая на Бильбо. Тот недоуменно поглядывал в ответ. — Приключениям? Хоббит пыхнул трубкой, и бросил на незнакомца взгляд, который красноречивее слов говорил "Да вы в своём уме?". — Приключения... — недовольно ответил хоббит, вставая со скамеечки, — отвлекают от дел, — он подошел к почтовому ящику, вынул письма и смешно поморщил нос. — Еще, не допусти Эру, ужин пропустишь! Бильбо подумалось, что незнакомец не слишком-то хорошо знает привычки маленького народца из Шира, раз спрашивал подобные вещи. Да еще и у хоббитов по эту сторону реки. Да еще и у Бэггинса. Бильбо вполне мог понять, если бы он пришел с подобным предложением к Тукам. Но что бы к нему... Мужчина же, как встал возле калитки, так и остался стоять, внутрь не заходил, но и уходить не собирался. Он так странно смотрел, что Бильбо стало даже как-то не по себе. Хоббит с преувеличенным вниманием стал рассматривать письма, присланные, верно, уже с неделю назад, прочитывать вдумчиво и по нескольку раз строку с указанием адресанта и адресата. Но даже это не помогало - странный, совершенно странный человек не желал уходить и оставлять Бильбо наслаждаться погожим солнечным деньком и в одиночестве раскуривать трубку. Так что Бильбо ничего не оставалось, кроме как пыхнуть еще раз трубкой и, как воспитанному хоббиту, пожелать доброго дня. И когда он уже поднялся по маленьким ступеням к своей свежевыкрашенной зеленой дверке в Нору, то услышал за спиной недовольный голос: — Подумать только! Никогда не думал, что доживу до того дня, когда сорванец Беладонны будет отделываться от меня «добрым утром»! Бильбо уже занес ногу на предпоследнюю ступеньку, но остановился, как вкопанный. Развернувшись, он недоверчиво посмотрел на мужчину в остроконечной шляпе. — Простите? И пусть незнакомец и опирался на свой чудной посох и выглядел вполне утомленным годами, голос его был сильным, громким, молодым. — Ты изменился, Бильбо Бэггинс, и не то чтобы в лучшую сторону. — Откуда вы… — только и смог выдавить растерянный хоббит. — Ты знаешь мое имя и вспомнишь его, если постараешься, — произнес нежданный гость. — Я – Гендальф, а Гендальф – это… - и, не найдя нужного слова, закончил: — я. Хоббит был совершенно сбит с толку, но стоило одному только слову слететь с губ странника, как в голове у Бильбо тут же, будто бы сами собой, стали всплывать полузабытые детские воспоминания. О «приключениях», походах, слабо мерцающих серебряным светом рунах на предплечье, сладких булочках и ярких, совершенно невозможных огнях, разукрашивающих небо сиянием тысячи драгоценных камней. — Гендальф, — осторожно, будто пробуя на вкус звучание букв, произнес хоббит, — странствующий волшебник, который устраивал такие восхитительные фейерверки в летнюю пору! Теперь Бильбо вспомнил его, вспомнил все те несколько раз, когда волшебник заезжал в Шир и непременно заглядывал в Бэг Энд, тогда еще полный звуков, полный жизни. — Хорошо, что ты хоть что-то обо мне помнишь, пусть это только мои фейерверки. Молодой мистер Бэггинс хотел уж было обидеться, но вспомнил вдруг о том, что говорила его мать о волшебнике: он тот, кто знает если не все ответы, то, по крайней мере, у кого их найти. Бильбо неосознанно потянулся и почесал внутреннюю сторону предплечья. Ту самую, где вот уже полстолетия прямо на коже были начерчены странные, совершенно нечитаемые символы. — Решено! Это будет полезно для тебя, а меня порядком развлечет. Волшебник многообещающе ухмыльнулся в свою длинную седую бороду, которую, при желании, можно было аж за пояс затыкать. — Я сообщу остальным. — Что? Остальным? Нет, нет и нет! Не нужно нам никаких приключений, благодарю покорно, — он стоял у своей круглой дверки и был крайне недоволен, а недовольный хоббит – то еще зрелище. — Доброго утра. «Не надо мне никаких гостей», — подумал Бильбо, закрывая на защелку дверь, — «а уж путешествий так и подавно». Только провернув несколько раз в замке ключ, хоббит успокоился. Но слабый голосок внутри него все не унимался. Он кричал и чуть не вопил о том, что старый волшебник – возможно единственный его, Бильбо, шанс узнать, кто же предначертан ему судьбой. И как же глупо этот шанс упускать.
Часть 2Пар от кружки с горячим чаем поднимался пушистыми облачками и растворялся в полутьме комнаты. Бильбо отчаянно пытался привести мысли в порядок — мысли сопротивлялись. Началось все с того, что много, рекордно много, незнакомых гномов не самой приятной наружности и вовсе не правильных, а совсем уж наоборот, манер ввалились в его уютную Нору и стали вести себя совсем не так, как полагается добропорядочным гостям. Бильбо, как и любой другой хоббит, конечно, любил гостей, но он любил знакомиться с ними до того, как те пришли разграблять его кладовую. И его вторую кладовую. И даже запасы, припрятанные на самый черный день. Но на этом все несчастья мистера Бэггинса не закончились: после того, как гномы съели и выпили буквально все, что имелось в доме одного хоббита, на свою беду открывшего гномам дверь и пригласившего их войти, те принялись распевать фривольные песни, кидаться раритетным фарфором, доставшемся Бильбо еще от матушки, и всячески портить фамильное имущество Бэггинсов. Это уже не говоря о курении в комнатах, чего Бильбо никогда себе не позволял. И не было ни одного уголка, в котором несчастный Бильбо Бэггинс мог бы спрятаться от вездесущих гномов. — Что б им объестся и обпиться, этим гномам! — в сердцах восклицал Бильбо. Отчего Гендальф остается таким спокойным и, кажется, только веселеет и веселеет, для Бильбо оставалось загадкой. Хотя мог бы и догадаться, по количеству выпитого вина и эля. Но, как оказалось, нашествие двенадцати гномов было не самым страшным, что могло приключиться с мастером Бэггинсом: когда гномы уже наелись, напились и песен напелись, пришел тот, кто оказался еще высокомернее и заносчивее, чем все гномы вместе взятые.
Он хотел глотнуть чаю, но только коснулся губами кружки и сразу отставил ее на стол. Хоббит уставился на огонь в камине, вновь и вновь прокручивая в уме сцены прошедших нескольких часов.
— Бильбо, позволь представить тебе предводителя нашего похода, Торина Дубощита. Бильбо был хоббитом воспитанным и крайне добропорядочным, поэтому он уже собирался поприветствовать мистера гнома, но тот заговорил первым: — Так это и есть хоббит? Очевидно, приветствиями гном себя утруждать не привык, как и уважительными обращениями и вообще какими-либо намеками на вежливость. И голос, и интонации, с которыми гном произносил, казалось бы, обычные вещи, буквально промораживали несчастного хоббита изнутри. Дубощит усмехнулся каким-то своим мыслям, а потом медленно обошел хоббита, внимательно разглядывая. Бильбо и не хотел бы, но взгляд этого гнома ощущал каждой клеточкой своего тела, и хотелось ему невольно сжаться, заслониться чем-нибудь от этого холодного, пристального внимания, ранившего не хуже ножей, коих за один вечер Бильбо повидал в избытке. Гном снова встал напротив, возвышаясь над ним, и Бильбо в который раз ощутил себя не на своём месте — будто это не он хозяин Норы, а этот самопровозглашенный король. — Бильбо Бэггинс к вашим услугам, — собравшись с духом, ответил хоббит, повторяя традиционное гномье приветствие, вот только Торин ему в ответ свои услуги предлагать не спешил. Он осмотрел хоббита, сделал выводы и, очевидно, остался крайне недоволен — если судить по выражению его лица.
В размеренный ход мыслей хоббита вторгся Гендальф: волшебник опустился в кресло напротив и хитро улыбнулся. Бильбо слишком устал, слишком вымотался, чтобы что-то говорить, а потому позволил волшебнику самому начать разговор. — Мой дорогой Бильбо, не кажется ли тебе, что ты и так уже слишком тут засиделся? Шир — прекрасное место, но как же путешествия и захватывающие приключения? Я помню тебя еще маленьким, вот такого роста, — волшебник, улыбаясь, показал рукой расстояние до пола, очень маленькое расстояние — и тогда ты говорил, что нет ничего прекраснее дороги, уходящей за горизонт. — Это было слишком давно, Гендальф. Как видишь, я больше не убегаю из дома в поисках эльфов, — усмехнулся Бильбо. Да и кто мог упрекнуть хоббита в желании остаться дома, в уюте, тепле и комфорте? — Но это путешествие... я же Бэггинс! Из Бэг Энда! Как я могу просто взять и уйти неизвестно куда? — Почему же неизвестно куда? Последнее из древних королевств гномов — вот куда направляются гномы. А Торин самый настоящий король. — В этом я и не сомневался, — пробурчал недовольно Бильбо. Разговор опять сводился к Торину, а о нем говорить хотелось меньше всего. — Не суди о нем строго. Лучше подумай о том, как прекрасен и велик мир, и начинается он там, за границами Шира. Достаточно только собрать самые необходимые вещи в походную сумку и сделать шаг навстречу. Бильбо с недоверием посмотрел на старого волшебника — ему не хотелось покидать Шир, свою уютную норку, менять свой привычный распорядок дня, но вдруг, совершенно неожиданно, нахлынули те детские полузабытые воспоминания, мечтания, стремления, и противиться им хоббит не мог. Хоть и понимал, что это все глупо, но не мог не задуматься о том, что было бы, согласись он пойти в поход с гномами. "Это было бы самой глупой затеей в твоей жизни, Бильбо Бэггинс! Ты уважаемый хоббит и не бросишь свое хозяйство ради приключений, поддавшись влиянию туковской крови", — так он ответил сам себе, а вслух произнес: — Прости, Гендальф, но я не подхожу для вашего похода. Вы выбрали не того хоббита. Он тяжело поднялся, разминая затекшие в неудобной позе ноги. Кружка с едва остывшим чаем так и осталась на столе. Уже в дверях он остановился, услышав голос Гендальфа. — Когда ты был еще маленьким, твоя матушка просила у меня совета. Бильбо обернулся, посмотрел внимательно на волшебника. Тот продолжал, улыбаясь. — Она хотела узнать, насколько близки могут быть души, если они разных рас. Тогда я не знал ответа, но сказал ей, что имя души, пусть она и другой расы, не обязательно влечет за собой связь телесную, а больше духовную. Теперь же я уверен. — Но, позвольте, откуда... — Имя на твоем предплечье написано на кхуздуле, оттого ты и не мог его почесть. И никто в Шире не мог. Но, по крайней мере, трое из присутствующих у тебя в гостях гномов смогут прочесть его для тебя, если попросишь, остальные же из уважения промолчат. — Что... что все это значит, Гендальф? Старый волшебник ничего ему не ответил, но указал глазами на дверь, как бы говоря "иди, посмотри сам".
Часть 3Песня текла и лилась вслед за голосом — сильным, волевым и таким родным, что Бильбо невольно проникся симпатией и нежностью к этому гному, смотревшему на него весь вечер свысока. Он пел, этот гном с горящим сердцем, и все остальное становилось неважным, плавно отходило на второй план. Бильбо и хотел бы, но не мог заставить себя не слушать: пусть мелодия песни Гномьего Короля была грустной, но вместе с тем и прекрасной, гармоничной как в музыке, так и в стихах. Она болезненно бередила душу, пробуждала что-то давнее, полузабытое, и от этого чувства начинали гореть скрытые под рубашкой руны имени. Бильбо запретил себе думать о том, что это могло значить, ведь если бы он смог определить, дать название этому чувству — обратного пути для него уже бы не было. Поэтому он отвернулся и незамеченным вышел из гостиной. Хоббит направился в спальню, чтобы там завернуться в одеяло и не слышать, не поддаваться магии этой невозможной песни Гномьего Короля. К ровному, сильному голосу Торина прибавились другие; они пели о потерянном королевстве, об огне, достающим до самого небосвода, о сокровищах небывалой красы. Бильбо с силой зажмурил глаза, повторяя про себя так, словно пытаясь себя же, в первую очередь, и уговорить, что он вовсе не тот хоббит, которого они ищут, нет, совсем не тот. Он не взломщик, но и не бакалейщик, не воин, но и не храбрец, борющийся за правое дело. Он просто суматошный полурослик и не место ему подле Короля Под Горой.
***
Все разошлись, желая насладиться последним даром этого милого домашнего приюта — теплой и мягкой постелью. И только к Торину сон не шел. Гномий король сразу понял, какого полурослика пытается подсунуть ему волшебник. Понял и не удивился даже — это было так в духе Гендальфа. Поэтому-то и не соглашался до последнего с решением взять полурослика с собой. Поход — не место для только что обретенной половинки своей души. Постоянно дергаться и опасаться за жизнь полурослика Торин просто не мог — у него было еще двенадцать гномов, зависящих от его решений и слов, и забывать о них ради едва знакомого полурослика... нет, Торин не мог согласиться на такое. И дело было вовсе не в том, что его избранник оказался мужчиной, да еще и другой расы. Гномы умели принимать волю судьбы, какой бы она не была. Но этому созданию, забавно морщившему нос и почесывавшему свою дурную кудрявую голову, Торин желал только самого хорошего, а потому оставить его дома, в Шире, было бы самым правильным решением. Но отчего тогда так тревожно было на душе, будто не малознакомого полурослика решил он оставить, а настоящую половину своего сердца, а то и большую его часть? Не для того он прожил почти две сотни лет, чтобы потерять еще не найденное, не познанное, — решил гномий король. А, решив, достал из-за пазухи припрятанный там свиток. Он помялся с краев и выглядел уже не так презентабельно, как еще вечером, но не это было главным. Торин нетерпеливо развязал тесёмки, и длинный, весь исписанный чернилами пергамент, упал к его ногам. В самом низу, под всеми пунктами договора, было оставлено место для подписей. Балин уже оставил свою, дело теперь было за подписью Торина, за его королевским дозволением. Аккуратные, но слегка торопливые, появились на пергаменте слова "Торин, сын Траина". Теперь свободного места на пергаменте не было, за исключением того, что было отведено под подпись самого полурослика. Торин выдохнул, будто после долгой и тяжелой работы, и поднялся из-за стола. Он пошел вглубь Норы, не зная точно, куда идет, но ноги сами привели его к хозяйской спальне. Там было не так-то уж и много свободного места: и кровать, по мнению гнома, была маловата, и слишком много всякого рода тарелок и подставок стояло по разным углам. Но всеравно отчего-то хотелось задержаться там подольше: рассматривать каждую мелочь, посидеть на мягкой кровати, почитать названия на корешках книг и послушать шелест перелистываемых страниц, прикоснуться к той интересной вещи, висящей у окна и состоящей из множества самых разных перьев, ощутить чуть уловимый запах этого места. Видимо, это и называют уютом, — подумал Торин. Сам он никогда не жил в подобном месте и слово ему это было незнакомо. А если и жил, то уже и не помнил, каково это было — так что и эти воспоминания уже были такими старыми, что стали почти неправдой. Долго смотрел Торин на кудрявую макушку, на чуть вздернутый нос, на ямочку на подбородке. И чем дольше смотрел, тем больше понимал, что не может вот так просто уйти. Почему он, почему изнеженный полурослик, почему спустя столько лет? И отчего столько в душе этого неизведанного раннее, непознанного чувства? Уйти, уйти сейчас же, немедля — вот что было бы правильным решением, но отчего-то не мог Торин перестать смотреть на мирно спящего полурослика. Наверняка намучился за целый день, набегался за вечер, — с усмешкой подумал про него Торин. И уж точно не знает, что за имя высечено гномьими рунами на его предплечье. Бросив последний взгляд на спящего Бильбо, гномий король покинул его комнату, не оставив даже упоминания о своём ночном визите. Только в гостиной, вместо забытой с вечера кружки с чаем, оставил в развернутом виде контракт, подписанный по всем правилам. Если решишься, если хватит сил одолеть путешествие — подписывай. Если захочешь узнать больше об имени, рунами написанном, — подписывай. Если отзывается твое сердце на песню — подписывай. — Видишь, Бильбо, я дал тебе выбор. И не хочу я брать тебя с собой в поход, но решать всеравно тебе, — прошептал в тишину и покой ночного Бэг Энда Король Под Горой.
***
Утро нового дня встретило Бильбо наглыми солнечными лучами, пробивающими мутный, полный недобрых предчувствий сон, и абсолютной тишиной. Хоббит сразу же проснулся, смешно сощурился, потянулся. Нет, за окном все так же цвела красками весна, и большие пузатые насекомые лениво шевелили крылышками, в утренних хлопотах соседка копалась в саду, а прямо у дорожки, вымощенной маленькой серой галькой, пробежала стайка детишек с сачками для ловли шустрых зелено-голубых бабочек. Но в Бэг Энде было подозрительно тихо для такого славного солнечного утра. Бильбо резко сел, будто только вспомнил о своих нежданных гостях, и, нехотя встав с кровати, отправился рассматривать при дневном свете нанесенный его жилищу урон от дюжины не самых воспитанных гномов, одного волшебника и одного Подгорного Короля. Но, куда бы ни заходил Бильбо, всюду было светло и чисто, а, главное, в его Норе никого, совсем никого, не было. И когда Бильбо обошел больше половины комнат, тогда он полностью уверился - вся шумная компания гномов ушла. "Отправились в свое задуманное путешествие", — довольно констатировал хоббит, — "и без меня". И все же какая-то нотка разочарования была в его мыслях, оттого Бильбо не мог ни о еде думать, ни представить, как будет с удовольствием после сытного завтрака наслаждаться раскуриванием трубочки с самым лучшим табаком из Южной Чети. Быть может, именно поэтому он вернулся в гостиную, где в маленькой печке тлели последние угольки, а сами стены, казалось, еще хранили аромат гномьего табака и ощущение присутствия тринадцати совершенно нежданных гостей. Бильбо прошел мимо кресла, оббитого серым вельветом, приятно ласкающим ладонь, мимо маленького столика, на которые имел обыкновение ставить кружку травяного чая и наслаждаться ароматом больше, чем вкусом. И хотел было пойти дальше, но что-то привлекло его внимание, что-то в этой обычной будничной картине было не так. Хоббит бросил быстрый взгляд на столик и — вот оно! В разложенном виде там лежал свиток, тот самый контракт, который вчера он бы ни за что не подписал. На чуть помятой с краев бумаге была изложена суть договора, а внизу договора, переплетаясь и чуть заходя друг на дружку, красовались буквы — подпись Торина, сына Траина, Короля Под Горой. И Бильбо совершенно точно помнил, что еще вчера никаких подписей не было — о том, что хоббит идет в поход Торин и думать не хотел. Еще вчера в его жизни не было хлопот больше, чем от насекомых, вздумавших напасть на огород, или тыквы, выросшей слишком маленькой. А теперь этот контракт, лежащий развернутым, словно приглашение, а именно приглашением он и был. И Бильбо понял, что уже с появлением Торина знал, что так и будет. Еще до разговора с Гендальфом, до песни, до того, как вспомнил все свои юношеские переживания, до того, как снова ощутил приятное тепло от незнакомых рун на предплечье. Уже тогда он знал, что все будет именно так. Может быть, поэтому походная сумка уже дожидалась его в одной из комнат, а самые нужные вещи были собраны загодя. Пара росчерков в контракте, пара строк: " Отправился в путешествие, буду нескоро". И, кажется, о том, что будет бежать, размахивая подписаным контрактом, словно флагом, он тоже знал.
Уже, конечно, 19е число на календаре, но если кто-то жаждет хэнд-мэйд открытощки или маленького подарочка на новый год — вэлкам в умыл. Вместе с адресом и индексом. А уж новогоднего счастья отсыплю щедро)
Название: Лестница в небо Автор:эльф-блядун Бета:Пани Домна Размер:мини, 2 077 слов Пейринг:Торин Дубощит/Бильбо Бэггинс Категория: слэш Жанр: драма, модернАУ, реинкарнация, ПОВ Торин Рейтинг: G — PG-13 Краткое содержание: «Даже спустя столько десятков лет, я могу до мельчайших подробностей вспомнить тот мир, то путешествие. Скалу, кривой потрескавшейся лестницей уходящую в небо, туманную горную гряду за спиной, а впереди — гордо стоящую гору, одиноко высившуюся над прекрасным краем...» Примечание/Предупреждения:лучше открывать после прочтения 1. Фанонное имя модерн аушного Бильбо — Уильям. 2. Парень с ноутбуком и книгой — Ори.
Вечерний парк был пуст. Все разбежались по домам, попрятались от такой совершенно английской погоды. Мне же было, по большому счёту, плевать на погоду — меня заботило другое.
Немного не дойдя до ворот, я остановился. Голова вновь взорвалась болью и старыми пожелтевшими картинками. В такие моменты хорошо помогал двадцатипятилетний виски, но его под рукой не было, поэтому пришлось снова окунуться в эти бередящие душу воспоминания. Мои ли, чужие? Кто разберёт.
Даже спустя столько десятков лет, я могу до мельчайших подробностей вспомнить тот мир, то путешествие. Скалу, кривой потрескавшейся лестницей уходящую в небо, туманную горную гряду за спиной, а впереди, через поля и леса, через реки и озёра — гордо стоящую гору, одиноко высившуюся над прекрасным краем. Звери не селились поблизости, а птицы никогда не летали возле неё, и лишь облака нарушали одиночество горы. И небо, высокое небо. Настолько высокое, что глазам больно было смотреть на него. Чистый воздух пьянил не хуже его робких взглядов и счастливых улыбок. Ветер проносился над нами и, слегка ероша его кудрявые волосы, терялся в подлеске. Шелестели кроны деревьев, и перезвон осенних трав был слышен так же чётко, как биение сердца под рукой. Но больше — ни звука.
Мимо пронёсся парень с толстой, потрёпанной книгой в одной руке и ноутбуком в другой. Он шёл быстрым, неровным шагом, по всей видимости, спешил, а потому слегка задел меня локтём и прежде, чем я успел выразить своё недовольство, убежал. Мне только и оставалось, что смотреть ему вслед. Парень был невысок, его рыжие волосы свободно спадали на плечи, несколько косичек колыхались у ушей и, ударяясь о пирсинг, тихо позвякивали. Он не носил пальто, а лишь огромный, линялый рыже-коричневый свитер. Его растянутые рукава сползали на испачканные чернилами пальцы, а ладони прятались в вязаных перчатках с обрезанными пальцами. На матовой крышке ноутбука, который он стискивал правой рукой, поблескивала эмблема надкусанного яблока, и мне в который раз стало не по себе — я в который раз совершенно не понимал, куда движется этот мир, уже давно ставший удавкой.
Странная штука — наша память. Пока я был в том мире, почти не обращал внимания на пейзажи вокруг. Я даже представить себе не мог, что спустя столько лет буду помнить их так отчетливо. Тогда у меня была цель, и некогда было отвлекаться на пейзажи, на спутников, на одного полурослика, смотрящего с такой тоской в глазах. Я должен был дойти до Горы. Я должен был стать Королем Горы. Поэтому я просто не мог позволить себе отвлекаться на какие-то пейзажи. Однако в такие дни, в такие моменты, когда бередящие душу воспоминания пробиваются в упорядоченную, расписанную по часам жизнь, в памяти первым всплывает именно это: тепло его ладони, шёпот ветра, горько-сладкий запах трав, линия холмов, одиноко стоящая гора. Оно вспоминается так отчетливо, что, кажется: протяни руку — и можешь дотронуться. Но в этот миг, когда ты поверил, когда отчаянно тянешься к теплу и свету, тогда и понимаешь, что кроме пейзажа в этом мире ничего нет. И никого нет: ни спутников, ни его, ни меня. Тогда, хватая рукой воздух, можно сколько угодно долго кричать "куда мы могли исчезнуть?", набирать полную грудь воздуха и снова кричать, но все без толку. Всё, что некогда казалось мне важным, мой мир, моё королевство — все куда-то делось. Да сейчас я не смогу даже и его лицо вспомнить. У меня остался лишь бездушный пейзаж. Я не могу с уверенностью сказать, когда это началось. Но с тех пор, каждый раз, закрывая глаза и вслушиваясь в барабанный бой крови в висках, я вижу перед собой бесконечные поля, тёмный непроходимый лес и гору, одиноко стоящую на границе мира. Сердце щемит тоской каждый раз, стоит только вспомнить о ней. Нас было тринадцать. Нет, был ещё один — взять его с собой было идей старого прохвоста в серой остроконечной шляпе. Ещё утром я помнил его имя, а теперь уже вряд ли смогу вспомнить не имя, а хотя бы первую букву. Этот парень... я знал, с ним не оберёшься проблем. Я силюсь вспомнить его лицо, но оно ускользает от меня, словно верёвка из окровавленных пальцев. А когда-то я видел его каждую минуту и, конечно же, не ценил своё особенное богатство. В то время всё казалось другим. Конечно, спустя некоторое время я припоминаю его черты. Маленькие тёплые ладошки, кудрявые волосы, становившиеся в блеске закатного солнца настоящим золотом, а под ними — чуть заострённые уши. Его шейный платок, который он перевязывал каждое утро, будто не в походе, не на холодной земле спал, а у себя дома, на мягкой перине. Его бордовый сюртук, поистаскавшийся за время путешествия, его смешные подтяжки. Его манера задавать вопросы, всматриваясь в моё лицо, его привычка смешно шевелить носом, его голос. Все эти детали копятся, наслаиваются друг на друга — и вот вдруг вспоминается его лицо. Вот он поворачивается ко мне и начинает говорить, сначала смотря куда-то в сторону, а потом только на меня, вглядываясь в мои глаза, будто ищет там что-то. Только что, я никак не пойму. Для того чтобы вот так представить себе его лицо, чтобы вспомнить, каким он был, всегда требуется время. И чем дальше — тем больше. И это чёртова правда. Сначала, в молодости, мне хватало двадцати секунд, потом они превратились в тридцать, в сорок, в минуту... Время растягивалось и водило по кругу, как в знаке бесконечности — от поворота к повороту, без надежды увидеть конец пути. Скоро моя память предаст меня окончательно. Скоро всё окутает мрак. Моя память необратимо отдаляется от места, где был он, где были мы. Так же, как и от места, где был я сам, где была Гора и потерянное королевство. И только этот пейзаж — каменная лестница в бездонное небо — всплывает в памяти. Эта безмятежная картинка манит и зовёт идти, искать, спрашивать, узнавать. Она повторяется снова и снова, и вот порой мне кажется, что это всё было на самом деле, что нет у меня никаких галлюцинаций и что док зря беспокоится о частых рецидивах. Этот пейзаж продолжает настойчиво звать меня. Он будто говорит: "Эй, приятель, я ещё здесь. Давай - давай, вставай и отправляйся меня искать. Ведь за столько лет ты не позабыл меня. Очнись же, наконец!" Но его крики я каждый раз заливаю алкоголем, и тогда постепенно, не сразу, нет, голос в моей голове стихает, и остается только гул разочарованного сердца, да шум неспящего города. С годами и этот голос слабеет, и отмахиваться от него становится с каждым разом всё проще. Вот и сейчас: не прошло и получаса, а я уже полностью владею собой. Только руки продолжают предательски трястись — они ещё помнят прикосновение его тёплых пальцев.
Когда я называл его своим сокровищем, он улыбался и забавно щурил глаза. Я смотрел на него, но видел свой потерянный камень. Тогда я не понимал, а теперь знаю, о чём он говорил в тот вечер, крепко стиснув мою ладонь: — Тебе нечего бояться. Помню, как был удивлён его словами, как злился поначалу и не мог понять, откуда в столь крошечном создании столько мудрости, света и тепла. — Откуда тебе знать? — Знаю. Я просто знаю, — он крепко сжал мою ладонь и уставился на огонь. — Такие вещи мне хорошо понятны. — Как у тебя всё просто. Может, пусть и дальше будет вот так? Он внимательно вглядывался в мои глаза, искал дно там, где его не было, и тонул в бесконечных сомнениях. — Ты серьёзно? Нет, не верю. Ты шутишь, издеваешься надо мной и моими чувствами. — Нет… Я не шучу. Ты разве не замечал, что я не имею привычки шутить о чём-то важном? Он недоверчиво уставился на меня своими большими, невозможными глазами. В глубине его зрачков плясали искорки пламени, и какое-то время заглядывали в меня. Когда смотришь в бездну, бездна смотрит в тебя, да? Потом он набрал полную грудь воздуха, будто хотел что-то сказать, но вместо этого прижался ко мне, обнял так крепко, как только мог. Его рваное дыхание щекотало шею где-то возле ключиц, а тепло от объятий разливалось по телу. Я будто бы оттаивал от многолетнего сна, и чувство это было самым прекрасным, самым ярким за всю мою далеко не короткую жизнь. — Спасибо, — сказал он тихо. — Спасибо тебе за всё. Мы сидели так довольно долго. Ночь была тёплой и безветренной, да даже если бы шёл проливной дождь, я бы всё равно не выпустил его из объятий. — Я рад, что ты сказал это, мой король. Однако, это невозможно. — И почему же? — Потому что нельзя, неправильно. Это так, так... — начал было он, но замолчал. Я знал, что мысли роятся в его голове, одна чернее другой. — Я буду с тобой рядом весь путь до Горы. И я никогда тебя не забуду. Но потом... — его голос предательски дрогнул, — ты не можешь вечно меня защищать, как и я не могу всегда находиться с тобой рядом, как бы я этого не хотел. Тебе нужно будет править и не будет времени о подобном думать, нужны будут наследники, чтобы продолжить род. А всего этого я тебе дать не в состоянии. Он громко шмыгнул носом. — Только вряд ли найдётся кто-то, способный полюбить тебя сильнее, чем я, мой король. Теперь он смотрел на меня, решительный, сумасшедший полурослик, и в его глазах не было и намёка на слёзы. — Когда наступит время, тогда и подумаем, как быть дальше. А пока... Возможно, ты спасешь меня снова? Я видел отражение своей улыбки на его губах, и мне безумно захотелось коснуться их, почувствовать, каковы они на вкус. Так я и сделал. А потом ещё и ещё. Уже потом, отдышавшись, он спросил: — Не сочти за дерзость, мой король, — и, дождавшись от меня утвердительного кивка, продолжал, — но я бы хотел коё о чем тебя просить. — Что угодно, для тебя — что угодно. — Всего две просьбы, не так уж много. Я приобнял его за плечи. Сам и не думал, но руки действовали интуитивно, не желали отпускать полурослика дальше, чем на метр, от себя. — Первая. Я хочу, чтобы ты знал, как важен для меня, и не только ты один: ведь до встречи с тобой, со всеми вами, я был абсолютно один. И я рад, что встретил тебя. Я рассмеялся, а он стукнул меня по плечу и шикнул сурово, мол, смех смехом, а остальных не разбуди. — Хорошо, хорошо, — я и сам не заметил, как взял его руки в свои. Просто это было так правильно, так приятно, будто само собой разумеющееся действие. — А вторая? — Вторая просьба и тяжелее, и проще: я хочу, чтобы ты помнил обо мне. Чтобы нося свою корону, чтобы заняв свой трон, ты помнил, что я жил и был рядом с тобой. — Конечно, я буду помнить о тебе, наглый полурослик. Теперь уже он рассмеялся, но в его голосе не слышалось тех заразных ноток настоящего веселья. Он подобрался ко мне под бок, устроился удобно и снова спросил, тихим - тихим голосом: — Ты правда меня никогда не забудешь? — Никогда, — ответил тогда я. — Зачем тебя забывать?
Когда-то мне казалось, что я вечно буду помнить те последние слова также точно, как помню узор капель, серебристыми бусинами рассыпанный по его телу, как помню его голос: его шёпот, его крики, его стоны. Но чем больше лет проходит, а здесь, в этом сумасшедшем мире, время идет куда как быстрее, тем меньше чётких картин встает перед внутренним взором. Моя память неумолимо стирается. Я забыл уже очень многое, а многое так и не вспоминал. Сначала думал, что это просто красивые сны, отмахивался от них, а сейчас, когда жизнь давно перевалила за середину, понимаю, что это были не обычные воспоминания. Не нужно было с ними бороться, не нужно было гнать их и заливать спиртным, чтобы не слышать его голос, не слышать своё обещание, которое не сдержал. В любом случае, эти крохи — всё, что у меня есть. Кроме посещений психиатра и счетов за лекарства. Храня в своём сердце эти несовершенные воспоминания, которые частично стёрлись, а некоторые пропали совсем, другие же продолжают улетучиваться с каждой минутой, я пытаюсь вспомнить хотя бы его имя. В молодости, когда воспоминания о нем были ещё свежи, я пробовал столько раз, что сбился со счета. Но знаю, что стоит мне услышать это имя ещё раз, то я тут же вспомню, всё-всё вспомню. И отправлюсь его искать. И чем больше стирается память о том зелёном волшебном мире, тем больше и лучше я начинаю его понимать. Сейчас мне стало понятно, почему он просил не забывать его. Конечно, знал об этой причине и он сам. Знал, что память подведёт, знал, что меня занесёт в этот сумасшедший мир, знал, что нас снова разлучат — обстоятельства, время, боги. Поэтому у него ничего не оставалось, кроме как просить у меня: "Не забывай! Помни обо мне! Помни, что я был, помни, что мы были!"
Руки больше не дрожали. Я вытянул их вперед, удостоверяясь в том, что приступ прошел. Сердцебиение было в норме, дыхание тоже. Пора было возвращаться к жизни здесь-и-сейчас: к бесконечным делам в суде, к жене, уже бывшей, и малышу Уильяму, которого мне разрешено было видеть только раз в неделю. И смотря на своего ребёнка, сладко посапывающего в колыбельке, у меня каждый раз сердце сжимается от нежности и любви. Уильям, мой Уильям.
Очень слоупочно, но ДАААА ДЕАНОНА ПСТО УРААА Дело был так: команд у меня было четыре, в одной я был кэпом, в одной не успел отписаться, и мне закрыли доступ, третьей пришлось пожертвовать во имя хббт, а вот в четвертой я почти даже молодцом был. Серьезно, как бы то ни было, но хочется отсыпать побольше сердец всей команде Дикого Запада, кэпу Хорзый и замечательному kira1312. Ребята, вы просто огонь Ощень милый пост деанона, спасибо вам, котаны
А вот, собственно, и мой вклад - фотосет-стилизация под индейца, не претендующий на историческую точность. Да вообще ни на что не претендующий. под морем больше Эльфа, агаа. Название:Дочь вождя Косплеер:fandom Wild West 2013 Фотограф:Souru photo Эдитор:Souru photo Форма: косплей Рейтинг: G Примечание: 1. Не претендующая на историческую точность стилизация. 2. Превью кликабельны
И, пока закачивается Лабиринт Фавна, меня накрыло, вот серьезно, словно огромной чертовски мощной волной накрыло — надо переписать "Амнезию". Помню, что Джи хотела хэ, а читатели просили рейтинговых флэшбэков, но можно я просто пообещаю, что честно постараюсь никого не убить?
Ах, да. Я же вас обманул - это сегодня вечером я буду закрывать последнее незавершенное дело. Почти неделю, с последней нашей встречи, все думал — как же себя вести, что теперь со всем этим делать? Так ничего путнего и не решил, только мигрень заработал, да вдруг осознал, всего три месяца спустя, что дорожу всем тем, что было, а чего не было — тем более. В общем, будь что будет, а я уже устал думать.
Дааа, это был последний жизне-пост Отныне возобновляется режим фикрайтера -тильбодрочера. Хотя за время ФБ я открыл в себе некоторые кхееем другие стороны, да и пэйринги другие распробвал.
Во вторник будет закрыт последний гештальт. Чувства странные, противоречивые. Эта, уже прошедшая, неделя была полна событиями. Их было даже слишком много; все такие настоящие, такие правильные...такие невозможно реальные для слишком сказочного меня. Слишком многое я сделал сам, и тут имеется в виду не помощь кого-то конкретного, а именно присутствие человека. В данных конкретных случаях — его отсутствие. Вот что важно для меня в жизни — присутствие. Порой ловлю себя на мысли, что ввязываюсь в сомнительные авантюры только потому, что кто-то уверенно кивнул головой и сказал "Джуня, я буду с тобой, вдвоем мы справимся!". И, если я впрягусь, дальше будет уже не так и важно, будет ли человек помогать мне или же полностью устраниться — мне достаточно изредка писать, мол, крепись, Джунь, прорвемся. Самый яркий пример — мое внезапное кэпство на ФБ.
Во вторник должно что-то решиться, должно что-то произойти. Не плохое, не хорошее, а просто качественно другое.
И, пока мультирадио все еще ленится создать пост, скажу, что уже сегодня мы с моим бро тугое колечко мышц даем интервью как кэпы ХББТ-тим, есстесна Еще с нами будут милаши из команды ГП :3
А отсыпать любви и упоротости, проникнуться фандомом, послушать мой детский голос и просто замимотрандуилить можно будет в 21:00здесь